- ...ну что скажете?
- Пожалуй, я расскажу вам одну историю, вы не против? Так вот, совсем недавно, на днях буквально, ко мне пришли трое человек с таким же точно предложением, как и у вас. Когда они договорили и наконец начали слушать меня, знаете, что я им сказал?
- Не терпится узнать.
- Я им сказал: "А не пошли бы вы... примерно в одном направлении?"
- ...
- И знаете еще что? Они пошли. Точно так же, как пойдете и вы.

– Послушай, у меня всё ещё кое-какие проблемы…
– Что, таксисты до сих пор не в деле?
– Да, но это я улажу. Есть кое-что ещё…
– И что же?
– На днях я зашёл в банк, и мне сказали, что мой счёт заморожен.
– Да. Я в курсе.
– И?..
– Это моё распоряжение.
– Как?
– Ты тратишь слишком много денег, которые тебе не принадлежат, и которых ты не заработал.
– Ах, вот как ты теперь заговорил! Что ж, тогда до свидания.
– Да, и пока ты не уладишь дела с профсоюзом таксистов, можешь не жаловаться на ограниченные средства.
– Ты не понял. Я ухожу. У меня больше нет с тобой никаких совместных дел.
– Мне очень жаль, но этот вариант я тоже был вынужден рассмотреть. Ты можешь идти.
– Что?! Неужели ты и меня…
– Мне очень жаль, но ты знаешь, что это значит.
– Ты не оставляешь мне выбора?
– Да.
– Тогда… я улажу дела с таксистами… ну, скажем, часам к пяти?
– Похоже, ты так и не понял… Джо уже уладил все проблемы профсоюзов. Ты можешь идти.

Ты уже знаешь, кого встретишь на выезде из душного кемпинга, когда ветер будет бросать песок в лобовое стекло твоего Кадиллака. Горсть за горстью. Отмеряя твое время. Отмеряя моё время.
И позже, выехав на широкую федеральную трассу, уставясь в неподвижность пустыни, раскинувшейся вокруг, ты уже будешь знать, что ждет тебя впереди.

...Со стаканом в одной руке и сигаретой в другой, я взобрался на низенькую сцену.
Никто не обращал на меня ровным счетом никакого внимания. На мгновение я потерялся, и чуть было не спустился обратно к столику. Но тут же одернул себя и громко сказал:
– Чего уставились?
Эти слова произвели должный эффект: теперь общее внимание и все взоры были прикованы ко мне. Все оживились, начали шептаться, кто-то ухмылялся в предчувствии хорошей забавы. Отхлебнув из стакана, я глубоко затянулся и закрыл глаза.
– Я хочу спеть. Свою новую песню, – с усилием проговорил я.
Послышались смешки. Я снова закрыл глаза. “Что, черт побери, я делаю?!”
Я сел за пианино; и зал, и оркестр с любопытством и легким оттенком презрения к пьяной выходке, наблюдали за моими действиями. Я уверенно начал вступление и сыграл его почти без ошибок. Да ты играть уже разучился! Ты послушай себя! Да кто ты такой, чтобы с тобой нянчиться?! Проваливай к черту со своей дрянной песенкой! Играй ее на улице! Да хоть в пабах, мне плевать! Да разреши я тебе сыграть ее, ты не только себя, ты всех нас опозоришь! Да какое мне дело, что с тобой будет?! Проваливай, я сказал! Ты бездарность! Чтооо?! Вон! Вон! Вывести этого человека! Не смей больше приходить сюда! Бездарность! Я помнил каждое его слово. С каждым аккордом во мне нарастала ярость. Как он смел? Как он посмел? Да кто он такой? Я поймал себя на том, что в тупом бессилии изо всех сил бью по клавишам. Я попытался взять себя в руки, перевел дыхание и начал петь. Голос мой срывался, я путал слова. Запинаясь и мучительно краснея, я пропел первый куплет. Исподтишка я покосился на сидящих в кафе – на их лицах была написана скука. Многие отвернулись, некоторые демонстративно поставили свои стулья спиной к сцене. “Ничего, я еще покажу им… Я только начал… Сейчас, сейчас… стоит мне только войти во вкус – и никто не устоит! Они еще и на бис меня вызовут, слово даю” – судорожно стиснув челюсти, желчно шептал я, пытаясь убедить – кого? самого себя. Я исполнил припев, еще один куплет, снова припев, следующий куплет…
Я огляделся – если кто-то еще и смотрел на меня – то не иначе как с равнодушным презрением, как на пьяного идиота. Как на бездарность. Один только негр, певец из оркестра, глядел на меня своими большими печальными глазами, и, казалось, понимал все… Я настойчиво и требовательно, с каким-то нелепым вызовом, бренчал, глядя на него, словно призывая к ответу: “Неужели? Неужели это правда?! Отвечай же! Разве ты не слышишь, как бодро и уверенно я играю, как чист и силен еще мой голос, как хороша моя новая песня, первая моя собственная песня за последние пять лет? Так скажи мне, скажи мне то, что я хочу услышать!” Но в его взоре вечного дядюшки Тома, взоре, который не может лгать, я ясно прочитал свой приговор.
– Так подыхайте же все! Все вы! Это вы! Вы во всем виноваты! – брызжа слюной, теряя рассудок, завизжал я. Выхватив револьвер из кармана пиджака, я, зажмурясь, начал палить в зал. Я ничего не слышал, кроме громовых звуков выстрелов и смутно, где-то далеко-далеко его крик: “Ты бездарность! Вон! Бездарность!” Внезапно что-то тяжелое обрушилось сзади мне на голову. Падая, я схватил ударившего за руку и заглянул ему в глаза. В глаза печального, все прощающего, и бесконечно справедливого дядюшки Тома. Бездарность.

"Пять Сигарет", кафешка самого низкого пошиба, сегодня была набита под завязку. Оркестр играл громкую и нудную мелодию, модную сезон другой назад. Народ веселился, несмотря на поздний уже час; было чадно, накурено и очень уж шумно. Я пошел заказать что-нибудь. Бармен, грузно опираясь о стойку, уставил неподвижный осоловелый взгляд свой куда-то в толпу. Закурив, я обратился к нему:
– Тяжелый день?
Он медленно перевел взгляд на меня, не поворачивая головы и процедил:
– Тебе что за дело, сопляк? Хочешь пить - так плати и пей, и не лезь не в свое дело.
Я поднял руки, как бы говоря "как хочешь, приятель, как хочешь", заказал виски и отошел. С тоской оглядевшись, я понял, что рассчитывать в такой сутолоке на свободный столик бесполезно, как вдруг мимо меня, толкаясь, визжа и гогоча, прошла к выходу многолюдная компания. Я поспешил сесть за освободившийся столик. "Что привело меня сюда?", в который раз задавал я себе вопрос, но так и не смог выдумать хоть сколько-нибудь правдоподобного ответа. "Поживей, поживей что-нибудь давайте!" - раздался крик толстенького господинчика, пытавшегося танцевать под некое подобие похоронного марша, исполняемого оркестром, со своей дамой, длинной и нескладной женщиной лет тридцати пяти. Оба они были сильно пьяны, господинчик уже еле держал в себя в руках: он чуть ли не облизывался, глядя на партнершу, и даром, что ее не облизывал. Оркестр начал что-то игривое, но звучало это как-то уж слишком пошло - под стать всей атмосфере заведения.
Кто-то толкнул меня под локоть, я вздрогнул от неожиданности. Подняв голову я увидел девушку, приглядевшись, понял, что это уже женщина, пожалуй, что и старше меня. Она повела бедрами, намереваясь снова толкнуть под локоть, и я непроизвольно отшатнулся.
- Ну не бойся, я не кусаюсь, - сказала она хриплым голосом, который, верно, считала сексуальным. Я уже знал, что она скажет дальше, - конечно, если ты не попросишь...
Меня передернуло от ощущения гадливости. Не за этим же я сюда пришел!
- Не угостишь, красавчик?
- Нет! - ответил я как-то слишком поспешно, не дослушав даже вопроса, точь-в-точь испуганный школьник. Она фыркнула и пошла дальше.
Я сидел, с тоской глядя по сторонам. Что, что могло привести меня сюда?! Что я здесь забыл? Что мешает мне встать и уйти отсюда?
За соседним столиком началась драка. Два плотных и уже крепко выпивших чиновника начали припоминать друг другу все прошлые обиды; они давно уже кричали друг на друга, как вдруг один вскочил, и не помня себя от ярости, с размаху и очень неумело ударил другого сверху по голове. Тот, брызжа слюной и хрипя, пытался повалить обидчика через стол; разняли. Одного вывели, второй остался платить, заплатил за обоих. Видно было, что товарищ его дожидается за дверями, и ушли они вместе. Вероятно, это для них было обычным делом и так заканчивалось каждый раз, стоило им выпить вместе.
- Oh, sweet Jesus, there is no turning back! - надрываясь, пел со сцены негр гнусавым голосом. "И правда, нету пути назад", подумалось мне. Одна мысль забрезжила у меня в голове. Я заказал еще виски, сразу бутылку целиком.
С каждым стаканом я понимал все яснее, для чего я здесь. С каждым стаканом все вокруг смазывалось и отступало куда-то, но голова, наоборот, становилась яснее. Мысль вырисовывалась все отчетливее, простая до гениальности. Я усмехнулся. Почему бы и нет? Я вполне уверен в себе. Послушаюсь, хоть раз в жизни, его совета.
Хотел закурить, но заметил, что сижу с зажженной сигаретой. Народу стало гораздо меньше, но все столики остались заняты. "В самый раз. В самый раз", пронеслось в голове. Как только песня закончилась, я решился. Со стаканом в одной руке и сигаретой в другой, я взобрался на низенькую сцену.

Он поднялся на сцену, подволакивая ногу. Из пустого зала на него смотрели тысячи глаз. "Какой день! Сегодня, наверняка, мы сможем собрать достаточно выручки, чтобы заплатить за аренду здания", - подумалось ему. Заиграл аккордеон, и в ту же секунду он начал выворачиваться, строить жалкие и беспомощные рожицы, которые, как он думал, не могли не рассмешить детей, которых в зале должно быть просто уйма! А если им понравится его выступление, они расскажут о цирке своим друзьям, и те заставят родителей повести их сюда, да, дети это умеют - заставлять родителей плясать под свою дудку. А если они придут, мы все сможем продолжать жить.

Ему становилось всё радостнее от таких приятных и греющих мыслей, и он забыл обо всём: о побоях, о голоде, об отнимающейся ноге, из-за которой его грозились выгнать, об издевательствах... Аккордеон играл и играл одну и ту же пронзительно-печальную мелодию, грубо размалёванное лицо сжималось, а затем расползалось в широкой улыбке.

Внезапно он споткнулся и чуть не упал. Судорожно ловя воздух руками, он пытался всё так же беззаботно радостно ухмыляться, но вместо смеха с его губ срывался только сдавленный хрип. Едва восстановив равновесие, он начал оглядываться: никто не заметил его оплошности? Всем своим видом он пытался показать, что он сделал это нарочито, что это просто очередной трюк, и что даже ему самому смешно, а еще смешнее, что кто-то может подумать, что это из-за его ноги. Смех нескладно вываливался из трясущихся ладоней, и он понимал, что теряет зрителей.

Музыка уже давно стихла, а он всё стоял посреди сцены, как затравленный зверёк. Зашикали. Он переломился в глубоком поклоне, подняв глаза, с облегчением вздохнул: зал был пуст. "Слава Богу, никто не ушел до конца моего выступления! И всё же, это, определенно, успех!"