LE CHAPITEAU NOIR

Another Dialogue

2008-11-21T18:26:14Z

- ...ну что скажете?
- Пожалуй, я расскажу вам одну историю, вы не против? Так вот, совсем недавно, на днях буквально, ко мне пришли трое человек с таким же точно предложением, как и у вас. Когда они договорили и наконец начали слушать меня, знаете, что я им сказал?
- Не терпится узнать.
- Я им сказал: "А не пошли бы вы... примерно в одном направлении?"
- ...
- И знаете еще что? Они пошли. Точно так же, как пойдете и вы.

The Dialogue

2008-11-21T18:11:19Z

– Послушай, у меня всё ещё кое-какие проблемы…
– Что, таксисты до сих пор не в деле?
– Да, но это я улажу. Есть кое-что ещё…
– И что же?
– На днях я зашёл в банк, и мне сказали, что мой счёт заморожен.
– Да. Я в курсе.
– И?..
– Это моё распоряжение.
– Как?
– Ты тратишь слишком много денег, которые тебе не принадлежат, и которых ты не заработал.
– Ах, вот как ты теперь заговорил! Что ж, тогда до свидания.
– Да, и пока ты не уладишь дела с профсоюзом таксистов, можешь не жаловаться на ограниченные средства.
– Ты не понял. Я ухожу. У меня больше нет с тобой никаких совместных дел.
– Мне очень жаль, но этот вариант я тоже был вынужден рассмотреть. Ты можешь идти.
– Что?! Неужели ты и меня…
– Мне очень жаль, но ты знаешь, что это значит.
– Ты не оставляешь мне выбора?
– Да.
– Тогда… я улажу дела с таксистами… ну, скажем, часам к пяти?
– Похоже, ты так и не понял… Джо уже уладил все проблемы профсоюзов. Ты можешь идти.

Why God Permits Evil

2007-10-04T16:30:43Z

Ты уже знаешь, кого встретишь на выезде из душного кемпинга, когда ветер будет бросать песок в лобовое стекло твоего Кадиллака. Горсть за горстью. Отмеряя твое время. Отмеряя моё время.
И позже, выехав на широкую федеральную трассу, уставясь в неподвижность пустыни, раскинувшейся вокруг, ты уже будешь знать, что ждет тебя впереди.

L'absence De Talent, Pt. 2

2007-07-24T19:53:38Z

...Со стаканом в одной руке и сигаретой в другой, я взобрался на низенькую сцену.
Никто не обращал на меня ровным счетом никакого внимания. На мгновение я потерялся, и чуть было не спустился обратно к столику. Но тут же одернул себя и громко сказал:
– Чего уставились?
Эти слова произвели должный эффект: теперь общее внимание и все взоры были прикованы ко мне. Все оживились, начали шептаться, кто-то ухмылялся в предчувствии хорошей забавы. Отхлебнув из стакана, я глубоко затянулся и закрыл глаза.
– Я хочу спеть. Свою новую песню, – с усилием проговорил я.
Послышались смешки. Я снова закрыл глаза. “Что, черт побери, я делаю?!”
Я сел за пианино; и зал, и оркестр с любопытством и легким оттенком презрения к пьяной выходке, наблюдали за моими действиями. Я уверенно начал вступление и сыграл его почти без ошибок. Да ты играть уже разучился! Ты послушай себя! Да кто ты такой, чтобы с тобой нянчиться?! Проваливай к черту со своей дрянной песенкой! Играй ее на улице! Да хоть в пабах, мне плевать! Да разреши я тебе сыграть ее, ты не только себя, ты всех нас опозоришь! Да какое мне дело, что с тобой будет?! Проваливай, я сказал! Ты бездарность! Чтооо?! Вон! Вон! Вывести этого человека! Не смей больше приходить сюда! Бездарность! Я помнил каждое его слово. С каждым аккордом во мне нарастала ярость. Как он смел? Как он посмел? Да кто он такой? Я поймал себя на том, что в тупом бессилии изо всех сил бью по клавишам. Я попытался взять себя в руки, перевел дыхание и начал петь. Голос мой срывался, я путал слова. Запинаясь и мучительно краснея, я пропел первый куплет. Исподтишка я покосился на сидящих в кафе – на их лицах была написана скука. Многие отвернулись, некоторые демонстративно поставили свои стулья спиной к сцене. “Ничего, я еще покажу им… Я только начал… Сейчас, сейчас… стоит мне только войти во вкус – и никто не устоит! Они еще и на бис меня вызовут, слово даю” – судорожно стиснув челюсти, желчно шептал я, пытаясь убедить – кого? самого себя. Я исполнил припев, еще один куплет, снова припев, следующий куплет…
Я огляделся – если кто-то еще и смотрел на меня – то не иначе как с равнодушным презрением, как на пьяного идиота. Как на бездарность. Один только негр, певец из оркестра, глядел на меня своими большими печальными глазами, и, казалось, понимал все… Я настойчиво и требовательно, с каким-то нелепым вызовом, бренчал, глядя на него, словно призывая к ответу: “Неужели? Неужели это правда?! Отвечай же! Разве ты не слышишь, как бодро и уверенно я играю, как чист и силен еще мой голос, как хороша моя новая песня, первая моя собственная песня за последние пять лет? Так скажи мне, скажи мне то, что я хочу услышать!” Но в его взоре вечного дядюшки Тома, взоре, который не может лгать, я ясно прочитал свой приговор.
– Так подыхайте же все! Все вы! Это вы! Вы во всем виноваты! – брызжа слюной, теряя рассудок, завизжал я. Выхватив револьвер из кармана пиджака, я, зажмурясь, начал палить в зал. Я ничего не слышал, кроме громовых звуков выстрелов и смутно, где-то далеко-далеко его крик: “Ты бездарность! Вон! Бездарность!” Внезапно что-то тяжелое обрушилось сзади мне на голову. Падая, я схватил ударившего за руку и заглянул ему в глаза. В глаза печального, все прощающего, и бесконечно справедливого дядюшки Тома. Бездарность.

L'absence De Talent

2007-07-21T18:31:59Z

"Пять Сигарет", кафешка самого низкого пошиба, сегодня была набита под завязку. Оркестр играл громкую и нудную мелодию, модную сезон другой назад. Народ веселился, несмотря на поздний уже час; было чадно, накурено и очень уж шумно. Я пошел заказать что-нибудь. Бармен, грузно опираясь о стойку, уставил неподвижный осоловелый взгляд свой куда-то в толпу. Закурив, я обратился к нему:
– Тяжелый день?
Он медленно перевел взгляд на меня, не поворачивая головы и процедил:
– Тебе что за дело, сопляк? Хочешь пить - так плати и пей, и не лезь не в свое дело.
Я поднял руки, как бы говоря "как хочешь, приятель, как хочешь", заказал виски и отошел. С тоской оглядевшись, я понял, что рассчитывать в такой сутолоке на свободный столик бесполезно, как вдруг мимо меня, толкаясь, визжа и гогоча, прошла к выходу многолюдная компания. Я поспешил сесть за освободившийся столик. "Что привело меня сюда?", в который раз задавал я себе вопрос, но так и не смог выдумать хоть сколько-нибудь правдоподобного ответа. "Поживей, поживей что-нибудь давайте!" - раздался крик толстенького господинчика, пытавшегося танцевать под некое подобие похоронного марша, исполняемого оркестром, со своей дамой, длинной и нескладной женщиной лет тридцати пяти. Оба они были сильно пьяны, господинчик уже еле держал в себя в руках: он чуть ли не облизывался, глядя на партнершу, и даром, что ее не облизывал. Оркестр начал что-то игривое, но звучало это как-то уж слишком пошло - под стать всей атмосфере заведения.
Кто-то толкнул меня под локоть, я вздрогнул от неожиданности. Подняв голову я увидел девушку, приглядевшись, понял, что это уже женщина, пожалуй, что и старше меня. Она повела бедрами, намереваясь снова толкнуть под локоть, и я непроизвольно отшатнулся.
- Ну не бойся, я не кусаюсь, - сказала она хриплым голосом, который, верно, считала сексуальным. Я уже знал, что она скажет дальше, - конечно, если ты не попросишь...
Меня передернуло от ощущения гадливости. Не за этим же я сюда пришел!
- Не угостишь, красавчик?
- Нет! - ответил я как-то слишком поспешно, не дослушав даже вопроса, точь-в-точь испуганный школьник. Она фыркнула и пошла дальше.
Я сидел, с тоской глядя по сторонам. Что, что могло привести меня сюда?! Что я здесь забыл? Что мешает мне встать и уйти отсюда?
За соседним столиком началась драка. Два плотных и уже крепко выпивших чиновника начали припоминать друг другу все прошлые обиды; они давно уже кричали друг на друга, как вдруг один вскочил, и не помня себя от ярости, с размаху и очень неумело ударил другого сверху по голове. Тот, брызжа слюной и хрипя, пытался повалить обидчика через стол; разняли. Одного вывели, второй остался платить, заплатил за обоих. Видно было, что товарищ его дожидается за дверями, и ушли они вместе. Вероятно, это для них было обычным делом и так заканчивалось каждый раз, стоило им выпить вместе.
- Oh, sweet Jesus, there is no turning back! - надрываясь, пел со сцены негр гнусавым голосом. "И правда, нету пути назад", подумалось мне. Одна мысль забрезжила у меня в голове. Я заказал еще виски, сразу бутылку целиком.
С каждым стаканом я понимал все яснее, для чего я здесь. С каждым стаканом все вокруг смазывалось и отступало куда-то, но голова, наоборот, становилась яснее. Мысль вырисовывалась все отчетливее, простая до гениальности. Я усмехнулся. Почему бы и нет? Я вполне уверен в себе. Послушаюсь, хоть раз в жизни, его совета.
Хотел закурить, но заметил, что сижу с зажженной сигаретой. Народу стало гораздо меньше, но все столики остались заняты. "В самый раз. В самый раз", пронеслось в голове. Как только песня закончилась, я решился. Со стаканом в одной руке и сигаретой в другой, я взобрался на низенькую сцену.

Le Chapiteau Cruel

2007-07-06T16:49:03Z

Он поднялся на сцену, подволакивая ногу. Из пустого зала на него смотрели тысячи глаз. "Какой день! Сегодня, наверняка, мы сможем собрать достаточно выручки, чтобы заплатить за аренду здания", - подумалось ему. Заиграл аккордеон, и в ту же секунду он начал выворачиваться, строить жалкие и беспомощные рожицы, которые, как он думал, не могли не рассмешить детей, которых в зале должно быть просто уйма! А если им понравится его выступление, они расскажут о цирке своим друзьям, и те заставят родителей повести их сюда, да, дети это умеют - заставлять родителей плясать под свою дудку. А если они придут, мы все сможем продолжать жить.

Ему становилось всё радостнее от таких приятных и греющих мыслей, и он забыл обо всём: о побоях, о голоде, об отнимающейся ноге, из-за которой его грозились выгнать, об издевательствах... Аккордеон играл и играл одну и ту же пронзительно-печальную мелодию, грубо размалёванное лицо сжималось, а затем расползалось в широкой улыбке.

Внезапно он споткнулся и чуть не упал. Судорожно ловя воздух руками, он пытался всё так же беззаботно радостно ухмыляться, но вместо смеха с его губ срывался только сдавленный хрип. Едва восстановив равновесие, он начал оглядываться: никто не заметил его оплошности? Всем своим видом он пытался показать, что он сделал это нарочито, что это просто очередной трюк, и что даже ему самому смешно, а еще смешнее, что кто-то может подумать, что это из-за его ноги. Смех нескладно вываливался из трясущихся ладоней, и он понимал, что теряет зрителей.

Музыка уже давно стихла, а он всё стоял посреди сцены, как затравленный зверёк. Зашикали. Он переломился в глубоком поклоне, подняв глаза, с облегчением вздохнул: зал был пуст. "Слава Богу, никто не ушел до конца моего выступления! И всё же, это, определенно, успех!"